Люди и судьбы. Вспоминая годы фронтовые…

270

Таких, как лиманец Анатолий Макарович Репко, остались считанные единицы. Время безжалостно летит вперед, не щадя фронтовиков Великой Отечественной, превращая их в беспомощных стариков. Но этот «последний из могикан» еще крепок и бодр, он поражает своим ясным рассудком и светлыми мыслями. Человек крепкой закалки, Репко, и теперь до последнего вздоха верит в краснознаменные идеалы прошлого, за которые воевал и проливал кровь, спасая мир от коричневой чумы.

Да, таких, как он поздно переделывать, но мы и не пытаемся. Ибо искренне благодарны им за то, что осчастливили миллионы своих соотечественников спокойной и мирной жизнью на многие десятилетия вперед. Но даже они, с их-то жизненным опытом, не могли предположить, что через семьдесят с лишним лет после освобождения Донбасса от гитлеровских захватчиков на эту землю вновь придёт война…

Вот почему нам крайне важны сегодня воспоминания тех последних участников Второй Мировой, которые угодили в страшный переплет времени, когда на весах лежала судьба всего цивилизованного мира. И они вышли из того свинцового пекла победителями. Эти воспоминания последних солдат той кровопролитной войны нам нужны хотя бы для того, чтобы не потерять ценные свидетельства во мраке минувшего, чтобы донести их, как можно правдивее до новых поколений. Ибо верно подмечено: «Народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего». Надо бы поспешить, ведь фронтовики-очевидцы порой безмолвно, не «исповедуясь» под журналистский диктофон, перешагивают рубеж вечности. И многие неизведанные страницы истории уносят с собой навсегда. Ничего не поделаешь, смерть их выцеливает все чаще, а скамейка с ветеранами все короче и короче.

С Анатолием Макаровичем мы встретились накануне святого для него Дня Победы. Подумать только, он разменял десятый десяток, но все также залихватски способен осушить чарку с фронтовыми сто граммами. Несмотря на столь почтенный возраст, в глазах фронтовика мерцает огонек молодости, он явно расположен к предстоящий беседе. По всему чувствовалось, что встреча с журналистами стала для фронтовика ободряющим событием.

 — Анатолий Макарович, припомните, как Вы встретили войну?

— Говоря о начале войны, невольно вспоминаю первую бомбежку моего родного города Купянска в июле 1941 года. Тогда мне едва исполнилось 13 лет. Навсегда врезалось в память, как самолеты с громадными крестами на бортах «утюжили» местную железнодорожную станцию, где застряло несколько грузовых эшелонов. Так вот, когда немецкие самолеты наносили удары, я лежал на траве возле железнодорожного моста и наблюдал такую картину: один молоденький лейтенант достал из кобуры пистолет и начал стрелять с земли по вражеским самолетам. Он искренне верил, что может нанести урон германским Лю́фтваффе. А я самонадеянно думал: ну и дурачок же ты, лейтенант, пистолет-то твой не добьет на такое расстояние, шел бы ты лучше в укрытие. Такие вот были вояки на первом году войны, да еще и при офицерских погонах.

А после попал я в оккупацию, хлебнув сполна горя. При немцах жилось нам прескверно, запасов продовольствия в нашей семье не было никаких, поэтому приходилось существовать впроголодь. Ситуацию усугубляло то, что оккупанты потрошили многие подворья: забирали последних поросят, курей, хлеб и даже отруби. А еще немцы привлекали подростков к тяжелому физическому труду. Я решил игнорировать все уведомления о поступлении на работу, и все повестки прятал под крыльцо, а сам прятался в погребе. В итоге подобный демарш обернулся для меня тюрьмой. Один из соседских доносчиков сообщил в полицию, что я отсиживаюсь в погребе, не желая работать. В тот же день к нам нагрянула проверка, и я был разоблачен. Меня жестоко избили и бросили в подвал-камеру. Чудом избежав расстрела, я был отправлен на изнурительные работы копать траншеи. В 14 лет мои руки были измозолены до крови, будто у заправского копача.

 — Что же подтолкнуло Вас пойти добровольцем на фронт?

Это был 1944-й, на ту пору мне уже шел 18 год. Как раз тогда пришла повестка в армию. И вот, иду я с этой бумажкой в военкомат уже освобожденного Купянска и по дороге встречаю сформированный отряд добровольцев. Я стремительно подскочил к окошкувоенкомата, отдал им свою повестку, а сам что есть мочи помчался за добровольцами. Догнал я тот отряд и присоединился к нему. Нас загрузили в эшелон, и мы прибыли на пересыльный пункт в Харьков, а уже оттуда попали в Нижний Новгород, где формировался зенитный полк. 10 декабря 1944 года, приняв присягу и получив обмундирование, я попал в «учебку». А спустя несколько месяцев наше подразделение было отправлено на фронт.

 — В мемуарной литературе о войне много говорится о безрассудной солдатской смелости, было ли Вам страшно на войне?

Скажу откровенно – хотите верьте, хотите нет. На войне мне было совершенно не страшно, не было и намека на страх. Настрой был такой: умереть значит умереть, война есть война. Кто как не я и мои сослуживцы должны защитить свою родину во что бы то ни стало?! Это как у десантников есть расхожий девиз: «Никто, кроме нас». Вот и мы так думали. Смерть, конечно, ходила рядом, но мы думали, прежде всего, о победе над врагом. Поэтому и сумели его одолеть.

 — Назовите самый памятный момент из Вашей фронтовой биографии?

Вот почему-то все думают, что на войне у наших солдат был сплошной героизм, что когда ходили в рукопашную, то по десять немцев убивали. Скажу ответственно – не было такого. Я, к примеру, служил в зенитной артиллерии, и у нас были пушки, которые работали по самолетам. И, надо сказать, небезуспешно. На всю жизнь запомнил я звук боевой сирены, когда в воздухе появлялась авиация противника. Иной раз сирена звучала каждый Божий час и нам приходилось припадать к орудиям. Бывало, даже спали на пушках, не желая спускаться в окоп. Рассуждали так: если грянет тревога, то мы оперативно включимся в дело.

А самым запоминающимся моментом на фронте стало мое ранение. Шальной осколок застрял у меня в сердце, да так и остался на всю жизнь. А еще вспоминается мне польский город Познань. Там мы закрепили свой пулеметный расчет и охраняли тыл от налетов авиации противника. Словом, не дали авиации противника разбомбить промышленную инфраструктуру и военные заводы. И вот как-то во время очередной воздушной атаки на нас обрушилось полчище ястребов Лю́фтваффе. Вдумайтесь, я насчитал в небе почти 500 самолетов противника. Завязался страшный бой, мы целый день не отходили от пушек, но так и не позволили немецким асам осуществить прорыв. Сколько мы тогда сбили таких «стрекоз», одному Богу известно. Многие самолеты вонзались прямо носом в землю.

 — В боевых сражениях жизнь солдата находится в хрупких руках судьбы. Были ли Вы на волоске от смерти?

Скажу так, когда самолеты кружат над твоей головой, сбрасывая бомбы — это и есть тот самый волосок смерти, о котором вы говорите. Был ли я в шаге от гибели? Конечно, был и не раз. И ранения получил, но, слава Богу, обошлось. Как-то не хватало у нас касок, и я остался без стального шлема. А тут, как назло, нас накрыли «черные вороны», один из осколков зацепил мне голову. Ребята из нашего расчета здорово испугались за меня, хотели отправить в санчасть, но я наотрез отказался. Боялся отстать от своих, а потом догонять кочующих зенитчиков целое дело. Словом, все обошлось, рана вскоре сама зарубцевалась.

 — А были ли у Вас положительные моменты,связанные с фронтовой жизнью?

Ну, а как же! Светлым пятном на фронте всегда были женщины. У нас в батарее их служило 19, в основном, специалисты по связи и приборам наведения. Мы за ними, конечно же, ухаживали. И наш командир,старший лейтенант, приударил за одной телефонисткой. Как звали ту девушку уже и не вспомню, но как-то, отправляясь на свидание, попросила она меня сменить ее у телефона. Я согласился. И вот, трезвонит аппарат, я поднимаю трубку и слышу такие слова: «Где комбат?» Я говорю: «У себя!» «Ну тогда слушай меня! Передай комбату, что война закончилась!» Надо же такому случиться, у меня от услышанного даже навернулись слезы на глаза. Вот это и был для меня самый положительный момент на войне.

 — Как сложилась Ваша послевоенная судьба?

В армии я прослужил с 1944 по 1951 год и прошагал фронтовой путь от зенитчика до артиллериста. Войну закончил в Польше. После демобилизации в 1951 году пошел работать на станцию Купянск — Сортировочный Южной железной дороги списчиком вагонов (да, была и такая специальность). В мои задачи входило устанавливать исправность подвижного состава, и, если он пришел в полную негодность, поднять вопрос о его списании. Параллельно с работой закончил вечернюю школу и поступил в Харьковский институт инженеров транспорта. По окончанию вуза получил распределение в Донбасскую Никитовку, где начал работать дежурным по станции. А уже с Никитовки перевелся на станцию Красный Лиман. Здесь прошел путь от дежурного до маневрового и станционного диспетчера. Так до пенсии и проработал в одном структурном подразделении Донецкой железной дороги.

Не забывает ли о Вас родное предприятие и Союз ветеранов?

Нет и еще раз нет! Обо мне помнят и заботятся в меру сил. Приходят станционники, как правило, по праздникам и круглым датам, приносят подарки и букеты цветов. А, главное, общаемся за столом, пьем чай, беседуем о прошлом и настоящем. Словом, на свое родное предприятие я не в обиде и,пользуясь случаем, хочу поблагодарить за заботу руководство станции Лиман.

Витольд Надеждин, Андрей Ефименко

Ранее мы рассказывали о том, как в Щурово пришла война.